Чужая жизнь

 просмотров

Говорят, что мир стал маленьким, информационные сети оплели его, как невод оплетает косяк сельди. Все и обо всех всё знают.

Можно в любой момент сесть на самолёт и очутиться в любом уголке земного шара. Толпы людей осаждают вокзалы и на их лицах написано ожесточённое желание увидеть всё, что только можно увидеть. Утверждают даже, что земной шар стал маленьким и надо срочно осваивать околоземное пространство. Написаны тысячи книг, сняты миллионы метров киноплёнки, на которых запечатлены самые потайные углы планеты. Интернет-ресурсы могут ответить на самый каверзный вопрос, и возникает чувство, что сегодня тайн вообще не осталось. Всё это так, однако, есть и иное знание: чужая жизнь остаётся всё такой же чужой, и мы часто не знаем, чем живут и как думают наши соседи, не говоря уже о далёких и экзотических закоулках планеты.

  Посмотрите, например, национальное телевидение в странах-соседках. Казалось бы, при всей разности подходов, должны быть общие сюжеты – но их фактически нет вообще, а если что-то и есть, то чаще всего в критическом ракурсе. Да, речь идёт об особенностях развития вот этой конкретно национальной жизни, но почему не оставляет чувство, что перед нами параллельные миры? Информация чаще выглядит молотком, которым забивают гвозди, нежели результатом бесстрастной и объективной речи летописца. Могут ответить: дело в традициях, ментальности, политических и мировоззренческих пристрастиях. Да и какие Пимены и Несторы могут быть в наше время, были ли они вообще? Но суть вовсе не в том, что мы – разные. Суть в том, что за все прошедшие века не выработан тот ресурс, благодаря которому с крайностями (войны, революции, экспорт приоритетов) мы так и не научились справляться.

  Есть стандартные фразы, которые мы научились произносить, но за ними нет реального содержания. Например, об «общечеловеческих ценностях». Или о том, что «мы очень похожи».

Общечеловеческие ценности, несмотря на то, что мы треплем эти слова уже полвека, нисколько не способствовали ликвидации голода, нищеты, бедствий людей, бегущих от войн. Просто посмотрите сюжеты из Сирии, других горячих точек и поищите там эти самые общечеловеческие ценности – где они? Размещены на высокоточном оружии, прикопаны на пусковых установках ракет, подвешены под крылья бомбардировщиков? Трудно понять тех, кто находится по разные стороны баррикад, но ещё труднее им понять самих себя. Чтобы не говорили по поводу украинскогокризиса, его причин и следствий, но факт: люди, столетиями живущие рядом, воспринимают друга как чужих и никакие заклинания про общечеловеческие ценности или про то, что «мы все похожи» нисколько не снимут напряжения.

  То есть, несмотря на то, что мир стал глобальным, информационным и прочее, он от этого вовсе не исключил деление людей на своих и чужих. Стали ли мы больше и лучше понимать друг друга? Если судить по тоннам пролитой крови, то нет, не стали. Искоренили ли мы разделяющие людей «измы», вроде фашизма и национализма? Нет, не искоренили. Мы успешно критиковали век Просвещения, потом вытерли ноги о гуманистические идеалы, расправились с коммунистическими идеями, нынче вот достаточно критично оцениваем достижения демократических практик – интересно, что дальше? Ведь не получается столь быстро формулировать новые общественные идеалы. Да и люди масштаба Маркса и Толстого, Швейцера и Вольтера рождаются не так часто, как этого нам бы хотелось. Вообще возникает такое чувство, что мы движемся всё по тому же кругу, и каждое новое поколение начинает с того, что критично оценивает своих предшественников – лишь для того, чтобы впоследствии критично оценили уже их самих, критиков. Как в недавней истории: большевики «растоптали» монархистов, демократы «порешили» большевиков, но и демократыельцинского  периода уже остались у власти как реликты прошлого, скоро надо ждать ухода с политической арены последних из них. Интересно, что человечество предложит в качестве альтернативы демократическому мироустройству? Скажут: не надо всё мерить по себе, есть и эффективные демократии запада. Есть, бесспорно, но их наличие нисколько не решает проблему глобального непонимания. Достаточно вспомнить проблему беженцев.

  Дело ведь не в том, что любят кушать французы, а что предпочитают украинцы. Дело совсем не в фасоне одежды или в том, как называются улицы. Вот в Париже до сих пор есть улицы, которые называются странно для постороннего уха: «улица Кота-рыболова», «улица Королевы Бланш», «улица Деревянного меча», «улица Дыбы». У нас в Брестском университете имени Пушкина на одном из этажей сохранилось большое панно с изображением классиков марксизма, Маркса, Энгельса и Ленина. Большинство из приезжающих иностранцев просят сфотографировать их на фоне этой мозаичной картины – не Кот-рыболов, конечно, но всё жеэкзотика. Но непонимание носит не только поверхностный характер. Помнится, приехавший профессор из США фотографировался возле памятника «Жажда» в Брестской крепости так, как фотографируются в Дисней-лэнде или ином месте всеобщего развлечения и веселья. И всё спрашивал: а чего это вы, которые так пострадали от Германии, предпочитаете немецкие машины? Пришлось ответить, что и у них в США многие ездят на японских машинах, хотя память о Пирл-Харборе свежа.

  Наверное, вопрос о возможности всеобщего (или локального) понимания – из принципиально неразрешимых. Мы несём в себе генетическую память, и искоренить её здравицами и лозунгами не получится. Мы за века сформировались именно такие, какие есть и с недоверием относимся к новациям. Так толерантный белорус осторожно воспринимает призывы быть креативным. Не всегда, получается, быть креативным, особенно после миски с картошкой. Но если ограничить картошку, значит, «нарастить» дисбаланс не только биологический, но и психологический. Без картошки – как жить-то? Понять друг друга на уровне абстрактном – нет никаких проблем. Все за мир, все «сапиенсы», все любят детей и считают, что Волга впадает в Каспийское море. Откуда же тогда армии, откуда нарастающая военная фразеология, откуда рост авторитета людей военных, что бывало всегда накануне действительно общечеловеческих проблем, вроде войны? Всё оттуда же: люди разные, никто не отменял ни личные, ни государственные и национальные интересы, никто не отменял недоверие к чужому образу жизни, к словам политиков, говорящих о «вечном мире». И что в итоге остаётся? Борьба за то, чтобы понимание глобальности, универсальности категории «чужая жизнь» не переходила некие условные границы, за которыми уничтожение «чужих» означает уничтожение тебя самого.
Понедельник , 17 Сентября , 2018   23 : 17

До 1000-летия Бреста осталось
Лента новостей








Опрос